На солонцы

В далёкой, дикой, такой неуютной, промозглой Африке нача­лись проливные дожди, пришёл сезон. А в благодатной долине Батюшки Амура в это время уже отшумела, отбушевала дурни- нушкой весна, закончилось бешеное кипение черёмухи по берегам таёжных рек и ручьев, прекратились азартные хороводы птичьих круговертей, всё стало приходить в спокойное состояние. Начина­лось лето.

Примерно в среднем течении реки Мотай, в сорока километрах от Бичевой, расположилась совхозная пасека. Она стоит на живо­писном берегу реки, занимая собой довольно приличную площадь, до самой кромки леса. Чуть поодаль, у небольшого, но говорливо­го ключика возвышается пасечный домик. Там живёт бессменный пасечник, которого все заезжие - и рыбаки, и охотники, и ягодни­ки - зовут не иначе, как Егорыч. Человек хороший, жизнерадост­ный, всегда весёлые бисеринки в глазах прыгают, всегда рад при­езжающим. От него частенько попахивало медовухой, но пьяным его никто и никогда не видел. Он никогда не был хорошим работ­ником, но его держали здесь, , потому что другого просто не было.

Но вот в чём он был хорош, в чём действительно преуспел, так это в браконьерстве. Вот тут он был мастером и делал это с охотой, с желанием и даже с остервенением.

По окрестным распадкам у него было раскидано около десят­ка солонцов, а две-три лесные полянки он засевал каждую весну соей, люцерной или рапсом - для прикармливания изюбрей, соха­тых да просто косуль и кабанов, которыми он тоже не брезговал.

Добыв на солонце зверя, он больше не появлялся там в этом году, а то и следующий год пропускал - давал отдых. Охотился в это время на других солонцах или на другом поле. Все солонцы были оборудованы прекрасными лабазами, где было удобно си­деть в ожидании зверя всю ночь, и не только сидеть, а можно было даже и вытянуться, прикорнуть, вздремнуть, значит. На каждом поле, где были посевы, он тоже строил удобный скрадок - неболь­шую земляночку с оконцем в сторону поля.

Мясо, добытое здесь, Егорыч возил на лодке в Бичевую, где благополучно сбывал с помощью хорошей знакомой, а вернее, подруги, работающей в сельской столовке. Спрос на мясо был не­ограниченный, а если удавалось добыть панты, то такую продук­цию отрывали с руками. Особенно азартно скупали панты местные корейцы и заезжие китайцы.

Всё лето на пасеке были гости - часто наведывались. Кто на рыбалку - места для этого занятия тоже прекрасно себя оправды­вали, кто на охоту - но это уже особо приближённые, чтобы всё тихо было. Однако бывало и так, что приезжали промхозовские ре­бята - тоже мяска добыть, хотя сами на охране стояли, или просто погулять на свежем воздухе, пображничать.

Так и получалось, что на пчёлок у Егорыча времени ну совсем не оставалось: то на солонцы, то на посевы, то в деревню, - мясо везти, то гости, то другие. - сплошной аврал и нервотрёпка. Трудно ему приходилось. Но Егорыч, мужик жилистый, всё «терпел», с улыбочкой терпел.

Племянник как-то приехал, он только окончил техникум, в Хабаровске учился, а теперь вот направляют куда-то на север, на отработку. Вот приехал попрощаться, а заодно и поохотить­ся с дядькой, больно уж тот интересно всё о лесной жизни рас­сказывал. Хороший парень, душа нараспашку, а улыбчивый, видно, в дядьку пошёл, радостно на мир смотрит, чуда ждёт.

Встретились по родственному, душевно. Егорыч любил пле­мянника, один он у него был, любил, как сына. Медком с дороги угостил, бражки предложил, хотя сам сомневался, не рано ли пар­ню. Но тот отказался от браги, смутился и отказался.

-    Ну и хорошо, и правильно, нахлебаешься ещё этой гадости.

Себе налил алюминиевую кружку и стоя, чуть отворотившись,

выпил - за встречу. Утёрся загрубевшей ладонью, сел напротив племянника и стал выспрашивать его о городском житье-бытье.

Тот с удовольствием жевал копчёную изюбрятину, запивал сладким горячим чаем и что-то захлёбисто рассказывал. Егорыч и не вдавался в его рассказ, слушал его вполуха, что-то размышлял про себя и просто радовался, что рядом родная душа.

-    Завтра к вечеру на солонец пойдём, покараулим ночку.

-    Только я не умею, ты хоть расскажи, что делать.

-   Расскажу, всё расскажу и покажу, тебе понравится. Ещё так понравится, что, может, передумаешь на свой север ехать, оста­нешься здесь, вместе промышлять будем, заживём красиво.

Назавтра была прекрасная погода, во всё небо лились потоки солнца, веял с низовьев лёгкий ветерок, ровно и упруго гудели над пасекой пчёлы, а в прибрежных кустах наперебой заливались со­ловьи, не замечая, что уже кончилось утро и давно наступил день.

Мужики сплавали до ближнего залива, сняли сетёшки, выпо­трошили пару ленков и заварили шикарную уху. Племяш с удо - вольствием хлебал большой деревянной ложкой запашистое варе­во, закусывал огромными кусками свежей лепёшки, улыбался во всю рожу дядьке.

-    Ну что, сейчас и пойдём на солонец-то?

-   Нет, отдохнём малость, тут недалече, можно и ближе к вече­ру отправиться.

-    Тогда я с удочкой потопчусь по берегу, можно?

-   А почему нельзя, валяй, покорми комариков, они дюже пад­кие на свежую- то кровь.

Ближе к вечеру мужики собрались на солонец. Племяш замет­но волновался, но дядька подсмеивался над ним беззлобно, шутил, и это успокаивало.

Шагать лесной, малозаметной тропкой было трудно. Это дядь­ка постоянно здесь лазит, а племяш был чуть изнежен городской жизнью, избалован асфальтом тротуаров, хоть и бодрился, но устал быстро. Лицо густо покрылось потом, спина тоже взмокла, ноги стали ватными и непослушными. Егорыч вовремя заметил усталость напарника и остановился на перекур. Комары, которые всю дорогу гудели сзади, с удовольствием облепили лицо, шею, уши, принялись за работу.

-   Это ничего, это по началу маетно, а скоро привыкнешь, по­нравится.

Племяш уткнул лицо в запашистый мох, обхватил голову рука­ми, спасаясь от навязчивых комаров, и отрешённо молчал.

Солнышко приближалось к горизонту, воздух становился про­зрачнее и волнами наплывал, то обдавая полуденным теплом, то окатывая холодной сыростью. К комарам присоединились, пришли на помощь полчища почти не заметных, очень мелких мошек - мо­креца. Их укус почти не чувствуется, но вскорости те места, где поработал мокрец, всплывают и горят нетерпимо. Непривычные люди сдирают кожу до крови, а припухлость не проходит порой несколько дней.

Егорыч похлопал парня по плечу:

-    Ничего, ничего, тебе понравится, пойдём, тут недалече.

Они снова шли, снова отмахивались от комаров, размазывали

по лицу мокреца, смешивая его с кровью, уворачивались от еловых сучьев, пытавшихся попасть именно в глаза, запинались за бесчис­ленные колоды, снова отдыхали и опять шли «тут недалече».

Наконец в уже сгущающихся сумерках, когда не только кончи­лись силы, но и комаров стало меньше, просто, видимо, всех пере­били, дядька обернулся и радостно сообщил, что уже пришли.

-   Вон видишь лабаз? - он указывал на разлапистую сосну, сто­ящую на краю какой-то ямы. В яме была мутная, неприятная на вид жижа, да и запах, доносившийся оттуда, оставлял желать луч­шего.

-   Жалко, что маловат лабазок-то, а то бы вместе посидели. Веселее вместе-то, да ладно, ты вон на берёзу залезешь, досточку меж сучьев пристроишь, и ночь-то как-нибудь.

Егорыч где-то нашёл осколяпок доски и заставил племянни­ка залезать на берёзу. За ремень ему он привязал верёвку. Вторым концом верёвки завязал рюкзак, ружьё и осколок доски. Когда тот забрался на верхотуру, кое-как закрепил в сучьях доску и примо­стился на неё сам, удерживая одной рукой ружьё, другой обхваты­вая ствол дерева и придерживая рюкзак, дядька похвалил.

-   Ну, вот и молодец. Теперь надо затаиться и караулить. Как услышишь, что зверь пришёл, свети на него фонариком, он у тебя в рюкзаке, и стреляй. Потом слезаем, обдираем, и таскаем мясо. Вот и всё.

Он ушёл к своему лабазу, а племяш ещё пытался понять: что с ним, где он, и как дальше.

-   Может, это всё шутка, так она слишком затянулась, да и не похоже, что дядька шутит. «Таскать мясо» - это что, на себе? Да хоть бы без мяса-то как-нибудь выйти.

Его снова бросало в пот, начинало знобить, а комары уже без­наказанно хозяйничали на распухших от постоянных укусов ушах и шее. Подступала темнота. Она мягко обволакивала, обнимала каждый кустик, каждое дерево. На полянке пробросило туман, он ещё сильнее подчёркивал наступившую ночь. Прорисовались, проявились первые, неуверенные в себе звёзды. Разрывая ночь, где-то далеко в сопках рявкал козёл, появились и другие, неведо­мые звуки мрака.

Племянник сидел с широко распахнутыми глазами, судорожно обхватив руками ствол берёзы. Каким-то чудом ему удавалось ещё удерживать и рюкзак, и ружьё. Сейчас они казались такими беспо­лезными, что даже становилось обидно от их присутствия.

Вот звёзды стали ярче, крупнее и будто ближе. Кузнечики, умолкнувшие было в начале ночи, снова завели свою бесконечную песню, не давая сосредоточиться, услышать что-то важное. Всё тело разламывалось от нахлынувшей усталости, а от неудобной позы руки затекли, занемели окончательно, голова безвольно опу­стилась на грудь. Кузнечики. шорохи. ночь.

Егорыч удобно расположился на лабазе, развязал котомку и извлёк оттуда заветную фляжку, а также кусок копчёного мяса, хлеб, луковицу. Отбулькав приличную порцию медовухи, отрезал ломтик мяса и с удовольствием вытянулся, смачно жевал. Он очень любил это время, время ожидания, время наступающей ночи. В это время он оставался один, один на всей земле, на всём свете. С удовольствием вслушивался в шорохи и даже представлял, где это пробежала полёвка, задев сухую траву, представлял, как осторож­но пробирается полоз, подкрадываясь к этой, а может быть совсем к другой мышке. С улыбкой представлял склон сопки, по которому стремительно прыгает, будто летит, испуганный гуран, замирает, напружинившись, оборотившись в ту сторону, откуда был намёк на опасность, и рявкает. Так рявкает, что сам пугается ещё больше, и снова летит по склону, летит, обгоняя самого себя.

Наконец всё стихает. Ночь... Положив поудобнее карабин, охотник чуть свернулся и задремал. Не шелохнётся ни один ли­стик на деревьях, всё успокоилось в ночной тайге, всё на какое-то короткое время погрузилось в сладостную дрёму. Только гнус: комары да мошки - беспрестанно тянет свою заунывную, тон­кострунную мелодию. Да и они будто притомились, значительно ослабили свой напор, свой натиск, дали всем обитателям леса чу­точный отдых.

Перед самым рассветом, когда ещё видимых изменений в при­роде нет, а лишь движение воздуха изменилось, едва заметное движение воздуха, Егорыч услышал подозрительные звуки. Если он и уснул, то сон его был очень чуткий, готовый прерваться по любому поводу, прерваться полностью, без малейшего намёка на сонливость. Вот и сейчас, лишь появился какой-то посторонний звук, рука охотника лёгким движением обняла шейку карабина.

Отдалённые шорохи повторились. Правда это было ещё не близ­ко, ещё где-то на той стороне мочажины, но Егорыч приготовился, он понял, что приближается какой-то зверь. Тот шёл не очень осто­рожно, потрескивал мелкими сучками, шуршал травой. Это как-то насторожило охотника, много раз он добывал на солонцах зверей, но всегда они выходили очень осторожно, а тут что-то непонятное, можно сказать, что «прёт, как на танке», очень нагло идёт.

Вскоре шелест травы и треск сучьев, особенно хорошо слыши­мые в ночи, приблизились почти вплотную к лабазу, и всё стихло.

-   Интересно, кто бы это мог быть? - не шелохнувшись, раз­мышлял охотник.

Прошли какие-то мгновения, секунды, такие тягучие, что если бы они сложились в минуту, наверное, взошло бы солнце. Но пока была ночь, тихая, чёрная, именно про такую ещё говорят: глухая ночь.

Егорыч пытался по слуху определить, кто стоит внизу, под ла­базом, и в то же время понимал, что стоящий внизу тоже опреде­ляет, кто же там затаился наверху. У охотника терпение кончилось раньше, он осторожно поднял фонарик и включил его, направил луч вниз.

Яркий свет упёрся во что-то тёмное и округлое, но здесь же заискрились, засияли зелёным цветом маленькие бусинки-глазки.

-   Мама родная, да это медведь.

Тот, будто услышал мысли охотника, чуть попятился и лёг на живот, морду пытался уткнуть в траву, будто прятал свои яркие, блестяшки-глаза.

-    Вот он почему, не осторожничая, шёл на солонец - у него тут добыча закопана, оттого и запах такой, ещё с вечера показалось подозрительным.

Медведь тем временем ещё чуть отполз, уткнулся между двумя кочками и окончательно затаился. Он и не думал убегать: ну светят на него, ну сидит там человек, может, даже с ружьём, ну и что, посидит да и убежит. Почему это он должен бросать свою добычу, которая, кстати, стала так вкусно пахнуть. Плотнее прижавшись к земле, медведь тяжело вздохнул и прикрыл глаза.

-    Ну, это уже наглость! - подумал Егорыч, сознавая, что охота испорчена окончательно. Это ясно, что ни какой зверь не придёт, если тут хозяйничает медведь, да, видимо, уже не первый день.

-    Э-э-х, ма... и что же мне с тобой делать, коль ты такой уш­лый, ишь, притаился, чисто партизан. Ну что ж, мясо мне твоё без надобности, шкура вон вся облезлая, не вылинял ещё. Вообще получается, что бесполезная ты скотина, никчёмная. По крайней мере теперь. Не убивать же тебя из-за одной желчи. Ладно, давай хоть пуганём тебя, чтоб не повадно было по чужим солонцам па­костить.

Егорыч одной рукой светил фонарём, а другой приложил ка­рабин, прицелился перед мордой зверя и грохотнул оглушительно, так, что воздух в округе дрогнул, деревья ропотнули, и ручей на миг остановился.

Эхо выстрела стремительно бросилось к вершине распадка, и, вплетаясь в эхо, обгоняя его, ночь раскололась от бешеного рёва медведя. Он вскочил, а скорее даже подпрыгнул на месте от неожи­данного близкого выстрела и ломанулся, что было мочи в сторону, но сослепу врезался всей тушей в сосну, на которой расслабил­ся охотник. Удар был такой силы, что лабаз заходил ходуном, фо­нарик выскользнул и, разбрызгивая яркий свет по сучкам дерева, улетел вниз. Медведь уже фыркал в болоте, давился своим рёвом и болотной тиной, ещё не стихло эхо, а недалеко, с берёзы, что-то стремительно падало, лишь иногда зацепляясь за сучья, и при этом громко кричало.

Наконец все падающие долетели, а убегающие убежали, но крик в ночи не прекратился. Это племянник, разрывая одежду на себе и на берёзе, карабкался обратно. Завывал при этом так, что сопки окрестные содрогались. Но вот и он начал помаленьку зати­хать, лишь чуть поскуливал в темноте, видимо, добрался до како­го-то предела, а может, просто берёза кончилась.

-   Племяш, ты чего. слезал-то?

-   Я. я. вроде, как. упал маленько. А это ты, что ли, ры- чал-то?

-   Не-е, не я, медведь приходил. Я хотел тебя порадовать, чтобы ты полюбовался, значит. Вот и подразнил его чуток.

-   Н-ну, считай, что тебе всё удалось, только я где-то ружьё об­ронил... да и рюкзак с фонариком. Дядька, я здесь долго не продер­жусь, сильно тонкие сучья.

-   А ты за ствол охватись, он выдержит, скоро уже светать нач­нёт.

-    Охватись... ствол-то совсем тонкий, сгибается уже.

-    Тогда спустись пониже, а то опять. слезешь раньше времени.

Племяш замолчал, дядька тоже угомонился, стихло, успоко­илось эхо выстрела и криков, прекратилось хлюпанье медвежьих ног по болоту. Весь распадок, да и окрестные сопки будто вздох­нули облегчённо и погрузились в предутреннюю дрёму. Откуда-то из небытия, из ничего, вдруг образовался туман, невесомый и про­зрачный. Именно в тумане стали прорисовываться деревья, очер­чиваться кусты и поляны. А звёзды, хоть и были ещё, но как-то вмиг стали тусклыми, бледными. Где-то в ключе раздалась первая, неуверенная трель - соловей подбирал тональность. Приближался рассвет.

* *

Мужики притащились на пасеку только к обеду - больно уж трудно шагал племянник. К тому же ногу повредил, видно, когда катапультировался ночью, по причине засыпания и резкого про­буждения. А рожа у него была - тут никаких слов не хватит, скорее всего, комары устраивали в эту ночь невиданный банкет.

-    Это ничего, ничего, - бормотал Егорыч, дожидаясь отстаю­щего племянника, - это часто так, с первого раза не везёт. Ну, уж потом, как попрёт, только удивляйся успевай. Ничего, ничего, вот чуток отдохнём и на посевы пойдём. Вот где тебе понравится, там красота.

Племянник молчал, лишь отфыркивался от обильного пота, ручьём катившего по распухшему, раскрасневшемуся лицу. Хро­мая следом за дядькой, он мечтал только об одном: как он вытя­нется на кровати в прохладной избушке и не будет вставать с этой кровати до самого своего отъезда.

Когда они вышли на поляну, где располагалась пасека, Егорыч сразу забеспокоился, побежал вперёд, потом резко развернулся и то ли радостно, то ли с испугом в голосе заорал:

-   Ро-ой! Рой вышел! Давай быстрее, давай, а то улетит!

На молодой берёзке, на высоте метров четырёх или пяти, висела борода из пчёл. Видно было, что рой тяжёлый, так как берёзка на­клонилась под его тяжестью, а кругом ещё летали, кружились пчёлы и продолжали прилепляться к основной массе. Казалось, что у них, у пчёл, какой-то праздник, торжество. И вся пасека знала об этом торжестве, все тоже радовались, звонко рассекали упругий воздух тысячи и тысячи стремительных насекомых. И действительно был праздник, действительно радость и возбуждение передались каждой семье, каждому улью, все видели и знали - рождается новая семья. А роды, судя по всему, проходили весьма успешно. Вес «младен­ца», похоже, был внушительный, здоровье нормальное, да и погода очень благоприятствовала - стоял жаркий, ослепительно солнечный день.

Даже племянник, совершенно не понимающий в пчёлах, тоже как-то засуетился, заволновался, хромать стал более уверенно и расторопно.

Егорыч уже слетал к домику и теперь волок оттуда длинную жердь, старую, потрескавшуюся роевню и тряпку с верёвкой.

-    Давай, давай, подходи ближе, буду тебе урок пчеловождения преподавать.

Племянник неуверенно улыбался со стороны, с опаской погля­дывая на висящий рой.

-    Подходи, не боись, им сейчас не до тебя, они в эту пору поч­ти не кусаются, так, редко совсем, когда уж доведёшь. Так что иди, поможешь мне малость, тебе понравится, увидишь, как я ловко с ними разделываюсь, забудешь свой север, захочешь пчеловодом стать!

Пчеловод привязал роевню на тонкий конец жерди, пригото­вил тряпицу, чтобы сразу закрыть пойманный рой, и стал объяс­нять помощнику, что нужно делать.

-    Вот роевню поднимешь, под них подставишь, а я по берёзке стукну, рой и свалится в роевню. Опустим потихоньку, завяжем куль- турненько, и в омшаник. Они там остынут, успокоятся, а назавтра пе­реселим их в отдельный дом, как положено. Вот и вся премудрость.

Племянник тяжело вздохнул, снял с плеча ружьё и положил чуть в сторонку, взялся за жердь.

-    Не кусают, говоришь? А может всё же сетку бы надеть?

-    О, точно, сетку-то я забыл. Да, ладно, не должны они... Под­нимай, пока не улетели.

Племяш, поднатужившись, поставил стоймя жердь с роевней, которая болталась из стороны в сторону, видно, плоховато была при­вязана. Длины жерди чуть не хватало до висящего роя. Пришлось поднимать жердь на руках, это было тяжело и неудобно. Теперь уже раскачивалась не только роевня, но и жердь, да и сам племяш топ­тался из стороны в сторону, пытаясь сохранить равновесие.

-   Во, во, держи так, только поровнее.

Егорыч ухватился двумя руками за берёзку и, дождавшись, когда амплитуда колебания в очередной раз подвела роевню в нуж­ную точку, сильно встряхнул.

. Удачным было именно это встряхивание, почти все пчёлы сразу оторвались от ветки, на которой висели. Удачно попала в ро­евню только половина роя, и хоть роевня и наклонилась сильно, но пчёлы не вывалились, это тоже удачно. А вот вторая половина со всего маха свалилась на голову того, кто стоял внизу, кто жердь держал. Причём не просто на голову, а скользом, большая часть пчёл завалилась за ворот племяннику. Что тут началось.

Егорыч поймал падающую жердь, когда помощника уже близ­ко не было. Он только успел заметить, что тот мелькает где-то в стороне реки. Наскоро накинув на роевню с оставшимися пчёла­ми, тряпицу, он сам бросился бежать к берегу, на ходу отмахиваясь и ловко увёртываясь от разъярённых преследователей. Бегство, од­нако, не помогало, пчёлы летали явно быстрее.

Почти на середине реки азартно нырял племянник. Если бы он был без рюкзака, то получалось бы у него гораздо ловчее, рюк­зак как-то сковывал движения. Пчеловод сначала кинулся в одну сторону по берегу, потом побежал обратно, пытаясь на ходу ста­щить с себя сапоги, наконец махнул рукой и ухнулся в воду, стал торопливо зарываться фуражкой в донный песок. Пчёлы яростно атаковали вздувшуюся пузырём рубаху и не желающую нырять за­дницу. Сапоги отчаянно отталкивались от мелководья, но живот, и унырнувшая голова оказывали серьёзное сопротивление. Поба­рахтавшись так какое-то время, Егорыч снова вскочил и, высоко поднимая ноги, кинулся ближе к племяннику.

* *

Отшумел, отзвенел весёлый денёк. Труженицы-пчёлки забра­лись в свои домики и принялись за переработку нектара, собран­ного за день. Собрать нектар - это, конечно, очень важно, но из него ещё нужно приготовить мёд, выгнать лишнюю влагу, чтобы не испортился медок, не забродил. Да сложить его надо аккуратно и именно в те ячейки, которые для этого приготовлены, да запеча­тать качественно, на сохранение для зимы.

Солнышко одним краем уже присело за сопку, и хоть светило ещё, но уже чувствовалась прохлада вечера, над водой поднялись толпы мошкары и радостно танцевали, то поднимаясь, то резко падая к самой поверхности. Многие не удерживались в воздухе и прилипали к вечернему потоку. Река относила их на глубину, и они тут же становились добычей рыбёшек. Это мелкий хариус кормил­ся, жировал.

В зимовье, вытянувшись на кровати, лежал племянник. Конеч­но, если бы Егорыч не знал, что это племяш, он бы не узнал его. Но он твёрдо знал, что это родной души человек. Потому и сидел подле него, вздыхал, кряхтел и порой пытался подбодрить, может, не совсем удачно, но по-родственному.

-   Ну, ты это... чего лежишь-то, вот тряпки-то, смачивай. Я же с уксусом навёл, он махом снимет всякую опухлость. Смачивай да прикладывай. Лежит... О-хо-хо. Кто же его знал-то, что так. А ты молодец, шустро так нырял, это хорошо. Ох и рожа у тебя, это мы с солонца шли, так ты на китайца был похож, а теперь даже не знаю с кем сравнить. Нет такой национальности. Скорей всего, ты теперь похож на то место, на чём все национальности сидят. Хе-хе, м-м, да... Ну, это ничего, ничего, это даже хорошо, можно сказать, крещение прошёл, теперь можно смело. да.

Племянник был действительно похож на то, о чём намекал дядь­ка. Вздулось от многочисленных ужаливаний не только лицо, но и грудь, и шея, и спина. Он был как большой колобок, только с руками, которые тоже вздулись до неприличия. Глаза не открывались вовсе.

Дядька обкладывал его мокрыми тряпками, менял их, так как они быстро высыхали, поил каким-то кислым морсом, приготов­ленным из сушёных ягод, и всё приговаривал:

-   Ничего, ничего, привыкнешь, потом тебя не оттащишь от пчёл, понравится тебе.

Только на третий день опухоль начала спадать, приоткрылся один глаз и чуть-чуть зашевелился язык. Первое, что сказал пле­мянник после всех этих событий:

-    Хочу домой.

-    О-о! Заговорил, родной! А я уж грешным делом подумал, что ты язык откусил.

-    Домой.

-    Конечно, домой, а как же. Только ты уж очень-то не торо­пись, вот придешь в норму, отдохнёшь, порыбачим с тобой. Потом, надо ведь все-таки мяса-то добыть, как домой ехать?

-    Не надо мяса.

-    Ну-ну, ишь, разговорился, отдыхай пока, вот оздоровеешь, сам будешь проситься, а я ещё подумаю, брать ли тебя.

Прошло ещё несколько дней, племянник поправился, окреп, как будто всё обошлось без серьёзных последствий. Только пче­ловодом, классным, как говорил дядька, он быть не хотел. Он во­обще не выходил теперь из домика, пока не садилось солнышко, а случайно залетевшая пчела повергала его в такой ужас, что тело моментально покрывалось липким, холодным потом, волосы ше­велились, а лицо становилось пятнистым. Не хотел он быть пче­ловодом.

Дядька ни за что не отпускал его домой.

-    На солонцы не пойдём, ну их к лешему. Мы на посевы пой­дём. Вот где тебе понравится-а-а. Вот уж точно не захочешь уез­жать отсюда. Да-а-а, вот красота.

-    Лучше здесь убей, на лабаз я больше в жизни не полезу.

-    Ты моя красота, да сдался он нам, тот лабаз, что мы, обезья­ны, что ли? Нет, там у меня засидочка на земле, полеживаешь, что тут вот, на кровати, в окошечко поглядываешь, ждёшь зверюшку.

Егорыч вытягивал шею, складывал ладошки, покачивался из стороны в сторону, показывал, как там, в засидочке, удобно и ком - фортно охотиться.

-    Там даже комаров нет, ну. почти нет, там же крыша, красо­та. А поле большое, далеко видать, да ты просто залюбуешься. Я тебе карабин дам, стреляй, будет потом что вспомнить.

Племянник глубоко вздохнул, обхватил голову руками и про­стонал:

-   Давай, пойдём, скорее уж отмучиться, всё равно ведь не от­станешь.

-   Ха, сказал, отмучиться. Да ты там как обворожённый бу­дешь, просить станешь ещё на одну ночку остаться.

-   Что, опять ночью?!

-   А ты как хотел? Зверь - он умный, он только ночами выходит на поле, чтоб не заметили.

Племянник грохнулся на кровать и застонал.

-   Ничего, ничего, только удивляться будешь, как понравится.

Солнышко было ещё высоко, ещё в лесу стояла плотная духо­та от жаркого дня, а охотники двинулись в путь. Идти пришлось вдоль старого русла реки, огибая заросшие лилиями озерки, быв­шие в прежние времена заливами. Порой пробирались прямо че­рез мочажины, откуда моментально поднимались рои комарья и облепляли путешественников. Однако племянник на удивление стойко переносил лишения, только сопел, хмурился и молчал. Видимо, он твёрдо решил выдержать последнее испытание, уго­дить, наконец, дядюшке и побыстрее убраться из этих «понра­вившихся» мест.

Пришли уставшие, но не измученные, не то что на солонцы, видимо, повлияла внутренняя подготовка, ожидание трудностей. Дядька, широко улыбаясь, вывел племянника на край поляны и,да- же рукой повёл вокруг:

-    Смотри, красотища-то какая!

Он искренне радовался природе, восхищался всем, что окру­жало, всем, что двигалось и не двигалось, он был влюблён в эту жизнь. Он даже представить себе не мог, что кто-то может быть равнодушен к тому, как течёт река, как пахнет вечерний воздух, как шумит листва. Да не может такого быть, не рождаются такие люди, они же просто не научатся жить.

-   Ты посмотри, посмотри, с одного места и столько добра вид­но, ни в каком кино этого не найдёшь. Пожалуйста, любуйся себе, и всё бесплатно!

Племянник угрюмо осматривался кругом, топтался, опреде­ляя, куда бы присесть. Конечно, вид был живописный, но уж не до такой степени, чтобы прыгать от радости и повизгивать. А дядь­ка себя, наверное, лишь чуть сдерживает, чтобы не подпрыгнуть. Внизу виднелась голубизна реки, обрамлённая прибрежными кру­жевами тальников и черёмухи, чуть выше - пологие, травянистые увалы. С края, выделяясь яркой зеленью, набирали буйноцвет дядькины посевы. Вся эта картина «нарисована» была на фоне по­логих, подёрнутых тёмными еловыми лесами сопок. Завершалось всё багровым закатом на полнеба.

-   Ну, что, почувствовал восторг в душе?! - дядька улыбался во весь рот.

-   А как же, с тобой только попробуй не почувствовать, снова потащишь куда-нибудь. Уж лучше здесь.

-    Ну вот, я же говорил, понравится!

Земляночка была маленькая, видимо, строилась на одного. Да и строение-то не особо хитрое, боковые стенки выложены из дёр­на, а перекрытием служили еловые жердушки, на которые набро­шено немного травы, лапника, и всё это прикинуто тонким слоем земли. Земля уже успела прорасти травкой, хоть и жидкой, и те­перь скрадок совсем не выделялся на фоне леса - кочка какая-то, да и всё. Внутри тоже трава, правда, уже на половину перепрев­шая, затхлая, но терпеть можно, мягко.

Втиснулись туда с трудом, тесновато было и лежать не очень удобно, приходилось опираться на локти и заглядывать в малень­кое отверстие, голова при этом упиралась в жерди перекрытия. Но скоро прилежались, смирились. Поле просматривалось хоро­шо, а заря чуть не до полуночи, оставляет небо светлым. Именно на фоне этого светлого неба, по замыслу «режиссёра», и должна происходить сцена охоты. Фонариком навряд ли можно будет вос­пользоваться - больно уж мало оконце, чтобы сразу туда и фонарь всунуть и карабин. Хотя кто его знает, дядька говорит, что уже од­нажды убивал здесь изюбря, может, и правда.

В сумерках на поле никто не вышел. Только надоедливые ко - мары донимали, вся землянка так и гудела от их радостного пения, и тихой сапой под одежду пробирался мокрец. Видимо, где-то при­ближались дождевые тучи, и, предчувствуя это, комары и мокрец, просто зверствовали. А ещё и от духоты, навалившейся вдруг из леса, от тесноты, племянник весь взопрел, пот так и плыл по спи­не, по груди, по лицу. Ох и любит потных людей мокрец. Дядьку, как будто, и не кусают, лежит себе, поглядывает в окошечко. Лю­буется.

Стало совсем темно, на поле ни черта не видно, да и уже локти устали так, что занемели, плечи разламывались от усталости. От комаров и мошки чесалось всё тело, хотелось содрать с себя кожу. Племянник уже в который раз перевернулся на спину, вытянул в темноте руки и стал разминать их, попутно почёсываясь, как ше­лудивый поросёнок.

Из темноты, прямо перед лицом, донёсся какой-то шорох. Па­рень насторожился, перестал чесаться и весь обратился в слух. Дядька восторженно пялился в пустоту ночи, боясь лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить чего-то самого важного, что долж­но случиться именно в этой Вселенной и именно в эту ночь. Ско­рее всего, он даже забыл, с какой целью он здесь находится, да и вообще находится ли он где-нибудь.

Шорох перед лицом повторился, прямо в широко открытые глаза, посыпалась какая-то труха. Не отрывая взгляда от невиди­мого потолка, племянник судорожно нащупал фонарик и торопли­во включил его, уперев луч перед лицом.

Между жердями, в каких-то сантиметрах от его носа, осторож­но пробиралась змея. Она буквально балансировала, едва удержи­ваясь в таком неудобном положении: полукольцом обхватив снизу одну жердь, она будто искала выступ на другой, чтобы теперь за­держаться за неё. Всё вытягивалась и вытягивалась, не находя это­го выступа. Головка у неё была маленькая, а тело, сначала толстое, при вытягивании истончалось.

Племянник задохнулся, сердце, кажется, тоже остановилось, потом он вдруг ощутил себя вне тела, легко и свободно, потом сно­ва накатило, виски чуть не лопнули от напора крови, а под живо­том потеплело.

-    А-а-а-а!!!

Как взрыв, как порыв ветра вдруг разметал всё вокруг. Племяш так резво вскочил, что ни он сам, ни дядька, увлечённый созерца­нием ночи, не заметили, как всё произошло. Вот была земляночка, и не стало её, отлетели жердушки по сторонам, рассыпалась земля, только труха медленно оседала на спину увлечённого охотника.

Егорыч, вздрогнув всем телом, оглянулся по сторонам и понял, что лежит на чистом месте, над головой только звёзды, да кома­ры. Крик оборвался где-то в березняке. Ничего не поняв, охотник поднялся, отряхнул деловито штаны, накинул на плечо карабин и зашагал в ту сторону, где только что кричал родственник.

Когда он его нашёл, тот почти уже пришёл в себя и лишь тупо твердил:

-   Домой, домой, домой.

Егорыч усадил парня на валёжину, на кромке леса, сам примо­стился рядом и потихоньку, аккуратно всё выведал.

-   Тьфу ты. Нашёл о чём расстраиваться. Это ужик ползает, пропитание себе выискивает. Не одним же нам с тобой кушать хо­чется, а охотится он ночами, хе-хе, как мы с тобой. Это безобидная скотинка, даже, можно сказать, полезная.

Он похлопал парня по плечу:

-   Ну ничего, ничего, ты же не знал, а я, дурак старый, не преду­предил. Ничего, в другой раз не будешь бояться.

-   Не будет другого раза.

-   Ну-ну. Успокойся, отойдёшь малость, остынешь. Ты посмо­три, какая ночь, волшебная прямо. Подними голову-то, погляди - звёзды и звёзды, и каждая с кулак. Красота, такая красота, что уме­реть хочется.

-    А мне нет, не хочется.

-   Это правильно, это так и должно быть. Вот поживёшь с моё, да полюбишь так крепко, и тебе захочется.

С первыми признаками рассвета мужики вернулись к бывшей землянке, нашли под её остатками ружьё, фонарик, ещё кое-какое барахло, собрались и, не торопясь, двинулись в сторону пасеки. Утреннее небо затянуло тучами, от реки поднимался озорной ве­терок, лес неприветливо шумел. Когда уже выходили к пасеке, в лицо ударились первые капли дождя. Дядька радостно улыбался:

-   Вот видишь, сейчас дождичком омоет всю природу, как но­венькая будет - красота! Тебе обязательно понравится, я то точно знаю.

Напившись крепкого горячего чая, охотники вытянулись от­дохнуть. Парень всё ещё был хмурый и неразговорчивый. Дядь­ка мечтательно уставился в потолок, улыбнулся чему-то своему и опять на своего конька:

-    Это ничего, ничего, вот дождик кончится, вся природа зали­кует. Я тебе такое место покажу... Сам сколько хожу туда, всегда удивляюсь. Вот где красота - неописуемая, восторгаться не уста­нешь. Тебе понравится.

Но парень уже спал, он устал от этой красоты. Бывает и та­кое.