Поспешая к своему краю

.Хрипя от злости, от усталости, неведомо откуда навалив­шейся, дед всё замахивался и вбивал, вколачивал сухонький кулак в бок поверженному супротивнику. Замах получался не полновес­ный - мешал чуть тесноватый кожушок, сковывал движения. Да ещё ёлка позади растопырила шильные сучья, и каждый замах приходился аккурат на эти шилья. Кожа на кулаке уже крепко была наколота теми сучьями, наколота до крови.

Правда, крови-то уж давно стало не хватать и для нутра, для сугрева, а потому наружу она шла неохотно. Малыми каплями. Даже не каплями, так, бисеринками. Но и бисеринки те, размазы­ваясь по сухой коже, пачкали. Это ещё больше злило старика, он ярился и пуще вбивал кулак, значимее. С придыханием.

-   Вв-от! В-в-от тебе!

Он снова замахивался, опять натыкаясь кулаком на острые су­чья, опять всхрипывал:

-   Во-от! Полу-учи, тварина!

«Тварина» лежал под коленом старика, крепко смежив глаза, даже ресницы не вздрагивали. Лежал ни жив ни мёртв, не шелох­нувшись. Стойко принимал жестокие побои - знал, за что.

-   Во-от! Во-от!

Дед и рукавицу-то скинул, чтобы побольней было, поувеси­стей. А получилось, что себе же хуже - раскровенил.

Задохнулся на очередном замахе, даже икнул будто, и рассла­бился. Отвалился на колючую ёлку, глаза выкатил из орбит, судо­рожно ловил морозный воздух замшелым ртом. Кожушок на груди распахнул - сипел и хлюпал чем-то внутри, под рубахой. Рубаха, давно не стиранная, исходила паром.

Колька, почуяв, что колено сползло с его рёбер, приоткрыл один глаз и украдкой наблюдал, как дед пытается продышаться, прохаркаться. Ему даже чуть жалко было того, хоть он и дрался часто. По пустякам дрался.

Обычно дед делил прокисшего рябчика на пять капканов, ак­куратно развешивая приманку именно в то место, которое полно­стью перекрывается. С какой стороны ни подойди - обязательно вляпаешься в капкан. Дед хитрый. Давно живёт, и всё в лесу.

Но и Колька не лыком шит. Он по своим, собачьим меркам тоже давно век тянет. Кое-что понимает в лесных делах. Хоть и часто потчует его напарник кулаками да посохом, а пройти другой раз мимо вкуснятины такой, как протушенный рябчик, сил нет.

Вытянувшись в струнку, чтобы не угодить в замаскированный капкан, Колька, что тебе ювелир, снимал желанную приманку. Тут же, на тропке, располагался и трапезничал, прислушиваясь, как скрипят мягкие олочи приближающегося старика.

Съев приманку и подлизав за собой накроху, Колька чуть отхо­дил от капкана, ложился на бок, в мягкий снег, и готовился прини­мать законное наказание.

-   Сс-воло-очь ты распоследняя! - ещё издали начинал распа­ляться старик.

-   Чтоб тебе пусто было! Чтоб ты, гад, обожрался когда да из­дох с того обжорства!

Дед подступал к кобелю, придавливал его коленом, вминая в пухляк, скидывал рукавицу:

-   Во-от! Во-от тебе! Во-от!

Расходившись, дед воевал, пока не заходился в кашле, или просто задыхался и, уткнувшись морщинистым лбом в Колькин бок, долго лежал, отпыхивался, душил в себе надсадный хрип.

Когда всё приходило в норму, дыхание восстанавливалось, дед раздёргивал паняжку, доставал мешочек с приманкой и подновлял ло­вушку. Колька, вытряхнув из шерсти снег, молча стоял рядом, с любо­пытством наблюдал за работой, преданно ловил взгляд хозяина.

Шли дальше. Дед устало, медленно, тяжело опираясь на от­шлифованный временем посох. Колька торопливо отруливал в сто­рону от путика и азартно искал повод, чтобы отличиться. Обычно он где-то недалеко отыскивал зазевавшуюся бельчонку и начинал облаивать её, вытаптывая вокруг деревины круговик.

Охотник, - откуда силы, бежал на зов напарника, выглядывал и долго выцеливал зверька. Снова опускал стволину, протирал ру­кавицей заплывающие потом глаза, брови. Опять прилаживался. Колька суетился рядом, подталкивая деда носом в штаны, отскаки­вал, взлаивал. Пристально вглядывался в разопревшее лицо, будто хотел помочь.

Наконец белку добывали. Может, и не с первого раза, может, и поматериться приходилось, но добывали. Присаживались здесь же, под деревиной, отдыхали. Дед ласково гладил Кольку, что-то мурлыча себе под нос, в спутанные, разноцветные усы. Они и правда с той стороны, где обычно цигарка, рыжие, а с другой сто­роны седые, почти белые.

Пёс, извернувшись, пару раз лизал старика в солёный лоб. Здесь же отходил в сторону, хватал полной пастью рыхлый снег, словно заедал терпкую соленость. Белку бережно приторачивали к паняге, прикрывали тряпочным клапаном, чтобы снег не забивал, и снова выбирались на путик. Устало шли дальше.

-   Пристал я, Кольша. Пристал.

Кобель, заслышав чуть разборчивое мурлыканье хозяина, при­тормаживал. Сторонился и, выгибая шею, заглядывал в глаза, по­нять хотел. Да что там хотел - понимал. Конечно, понимал. Как не понимать, когда жизнь бок о бок протопали по тайгам. Обо всём поговорили за годы, обо всём.

-   Нет, не только теперь. Нет. По жизни пристал. По жизни. Понимаешь, Кольша, радости в душе не стало. Вот не стало. И солнышку по утрам через силу улыбаюсь, просто привык, как ещё отец учил: улыбнись и обрадуйся. Вот улыбаюсь по привычке, а радости нет.

Кобель обгонял, оплывал по снегу хозяина, с тревогой загля­дывал в лицо, напрягаясь от затянувшегося монолога. Выбравшись на тропу, чуть удалялся, надеясь, что старик прекратит разговор, когда останется один. Но тот продолжал ворковать. Сам с собой продолжал.

-   Каждому дню, бывалочи, радовался, каждой зорьке. А как осень ждал! Душа дрожала, как на охоту с напарниками сбира­лись. Э-хе-хе. Уж сколько лет одни с тобой лазим тут. Все напар­ники давно нажились: кто сам, кого медведь заломал. Помнишь? Ты помнишь! Тогда ещё молодой был, за то тебя и простили. Всё помнишь.

Дед шагал трудно, увесисто. Будто каждый шаг выверял, впе­чатывал.

Напарник тогда и сам виноват был. Конечно. Он заломины для берлоги вырубал. Или поленился - тонковатые выбрал, хоть и знал, что медведь лежит крупный. Знал. Может, поспешал дюже, оттого срубил, что подвернулось. Они того медведя ещё осенью ловко вы­следили. Дождались, когда улежится, разоспится покрепче, только потом, по зиме, пошли ковырять. Напарник тогда ещё похохаты­вал:

-   Не бей в берлоге-то, пусть выберется. А то дюже хрушкой - не подымем потом. Не спеши с выстрелом-то, не спеши.

Боялся, что не вытащим из берлоги битого зверя. И ведь не первого брали, а вот сплоховал.

Дед, тогда уже с бородой, потому и дед, в стороне встал, с од­ностволкой. Напарник сам решил принимать. У него и ружье с дву­мя стволами, да и силы поболе, - молодой ещё. Только сороковник разменял. Кобель опять же у него рабочий.

Дедов Колька тогда ещё учился только тайге, постигал. Похо­же, что ему больше нравилось с ребятнёй дурачиться. Сумки им таскал до школы, да обратно. На санках катал. Гаркнут ему: «Коль­ка, неси!»

Он и рад стараться, тащит брошенный ранец или санки в гору. Заполошный.

У берлоги приосанился, хоть и впервой. Загривок вздыборил, в горле камешки перекатываются, скаргычут друг о друга. Посма­тривает на старого. А тот носом дух ловит, в чело, мелкачём при­крытое, заглянуть пытается. Хвост упругим кольцом топорщит.

Когда напарник последнюю заломину - слегу вкинул в чело, охнула земля и веером взлетела, вперемешку со снегом. Не задер­жали жердушки зверя, даже на секундочку не задержали - слабо­ваты оказались. Не успел напарник ружьё схватить, прислонённое тут же к стволу поваленной лиственницы. Не успел.

И собака - старый, рабочий кобель, навис на штаны зверя, да где там, разве такого удержишь. Медведь свалил мужика с ходу, ярился на нём. Ярился, несмотря на то, что пулю дедовскую без заминки получил. И по месту получил, по лопатке, а вот только злости приба­вило. Опять же, может, без пули-то просто удрал бы, да и всё.

Всяко потом передумалось.

Колька, будто и не испугался, чтобы в бега, но присутствовал молча, как в ступоре. Уж потом, после второго выстрела деда, ког - да медведь распустился, конвульсивно дёргая лапами, он налетел на зверя и стал усердно давиться шерстью.

Напарника дед доволок до зимовья, с трудом, с муками, дово­лок. А на другой день и до лесовозной дороги, но жить тот так и не стал. Долго болел, по больницам да клиникам возили его родствен­ники, всех знахарок спознали, но не поправился.

Себя винил дед, Кольку чуть было не кончал, да уж поздно руками махать, не поворотишь вспять. Не переделаешь того, что случилось.

Сезон пропустил было - пировал, но с новогодних праздников всё же собрался, умотал в тайгу. С тех пор только с кобелём и на- парничал, из людей никого не брал.

-   Помнишь. Всё помнишь. Глядишь, и оттянули бы зверину тогда вдвоём-то, пока я перезаряжался. Помнишь.

Колька распускал хвост чуть не до самой тропы, старчески прогибал спину и тяжело тащился. Не бежал, не шёл, а именно тащился, пряча грустные глаза.

-   Сильно тебя виноватил тогда. Не ребятня бы, - кончал. А те­перь вот вместе старость встретили. Вот оно как, о-хо-хо.

Дед тащился не лучше своего кобеля, грузно опирался на по­сох, прилаживался плечом к деревинам, стоящим рядом с тропой.

Хоть на минуточку останавливался.

Солнце, подёрнутое дымкой и прикрытое кронами хвойни­ка, лишь угадывалось, лишь обозначало приближение морозного вечера. Кедровки примолкли, прекратили свой извечный базар в исполинских вершинах. Мелкая птаха схоронилась в тёплых за­кутках в надежде дожить до завтра. В надежде, что тёмной, холод­ной ночью не потревожит её пронырливый соболёк, не учует, не найдёт.

Оставалось проверить пару верховых капканов да у самой пе­реправы через говорливую речушку Звону, - поставил прошлый раз капканчик на норку. Прямо под берегом та устроила себе туа­лет. Вот там, на следочке, и приспособил дед хитрую ловушку.

Звона, видно, так и названа была, что день и ночь, независимо от времени года, прыгала, плясала по каменистым перекатам, рас­творяя в окружающих зарослях приятные трели. Словно неустан­ные бубенцы под дугой лихой тройки так и поют, так и заливаются.

А ещё имела Звона свою особенность, впрочем, и другие та­ёжные речушки страдали тем же. Так вот, Звона была по всему руслу словно усеяна донными родниками. По этой причине она не замерзала даже в самые лютые морозы. Другие речушки всё же перехватит порой, а эта нет: звенит и звенит. Только чуть закрайки распустит, да и те скорее для красоты, для форсу.

Для охоты речка неудобная. Запросто не перейдёшь - только по переправе.

Вот и здесь, где кончался путик, через всё русло лежал огром­ный кедр. Ещё с напарником его роняли, а вот всё служит. Отсюда поворот к зимовью - рядом уж.

Капкашки, что на «зенитках», были пустыми. Даже следочка свежего поблизости не появилось. Колька, поняв, что работа за­кончилась, свернул на переправу, приободрился и наддал хода. Он всегда так делал - от последнего проверенного капкана ухо­дил, оставляя старика одного, проверял у зимовья чашки, вёдра, помойку. А заслышав шаги хозяина, радостно выбегал навстречу, оповещая того, что дома всё в порядке, всё спокойно. И уже вместе подходили к зимовью.

Дед притормозил возле переправы. Капкан на норку стоял на тридцать шагов дальше по берегу. Скинув панягу и натянувшее плечи ружьё, пошагал эти тридцать шагов налегке.

А и правда, много ли весит та полупустая паняга, в которой три белки, топор да котелок. А словно крылья выросли, - так легко и свободно шагнулось, будто и не было той давешней смертной усталости.

Сразу за поворотом, на закрайке, на том самом береговом льду - черновина.

-    .Ё - моё! Капканчик-то сработал!

Выгнувшись дугой, упруго обвив капкан и спутавшийся по- таск, норка деловито, но торопливо крошила зубы о непримири­мую сталь капкана. Треск ломающихся зубов был отчётливо слы­шен в вечернем воздухе. Его не мог заглушить даже мелодичный звон струй.

Зверёк так хотел, так стремился жить, что, неутомимо брыка­ясь, катаясь и кувыркаясь, сумел выдернуть потаск, к которому и был привязан капкан. Перекидываясь, вырываясь, норка всё ближе подбиралась к краю льда.

Дед половчее перехватил посох и торопливо кинулся к добы­че. Норка тоже заметила приближающуюся опасность, оскалилась остатками зубов.

Замахнувшись посохом, старик покатился по свежему льду, припорошенному снежком. Уже понимая, что он не удержится на краю, что съедет в воду по инерции, охотник всё же долбил норку посохом. А подкатившись к краю, надломил ледок своей тяжестью и ухнул в ледяную купель, туда же увлекая и поверженную добычу.

Только оказавшись в воде, старик резко встал на ноги и сразу отметил, что намок лишь до пояса, ну разве чуть выше.

-    Бывало и хуже... Не впервой.

Пытаясь сразу выбраться на лёд, дед сделал несколько неудач­ных попыток. Лёд был скользкий - ухватиться не за что, а просто так выброситься не получалось. Старик огляделся и стал медленно продвигаться вдоль кромки льда против течения. Там сразу начи­налась глубина. В другую сторону он и пробовать не стал - там омут. И норка с капканом где-то в этом омуте скрылась, и посох уплыл.

Попытки раскачать и отломить лёд результатов не принесли. Лёд был хоть и тонкий, но по-зимнему крепкий. Поворачиваясь во все стороны, выискивая хоть какой-то выход, старик понял, что теряет те драгоценные минуты, которые удерживают его от неми­нуемой гибели.

Не может человек безнаказанно находиться в ледяной воде. Отпущены, конечно, какие-то минуты, моменты, мгновенья - для каждого они свои, но для всех есть предел. Есть!

-    Колька! Коленька!

Понял дед, что надеяться больше не на кого. Только на чудо да на верного друга. Хотя в данной ситуации такой друг, как Колька, хоть он и верный, вряд ли подаст лапу помощи. А если и подаст, не удержит, не сможет вытянуть намокшего и уже не чувствующего ног, старика.

Старый кожух намок, раскис и всё сильнее тянул своего хозя­ина в сторону омута.

Где-то совсем близко к горизонту упало невидимое солнце. Или уши заложило, или правда река перестала звенеть. Тишина навалилась такая невыносимая, что дед с каким-то ужасом несво- им голосом завопил:

-    Колька!!! Колько-а-х-х!!!

Ещё прошли какие-то минуты, показавшиеся старику удиви­тельно долгими.

Пёс вывернулся из-за поворота реки и кинулся к хозяину. Он сразу понял, что случилась беда. Увидел эту беду в глазах старика.

Однажды они добыли молодого быка лося. Тот, будучи уже смертельно раненым, кинулся через протоку и, провалившись в молодом льду, встрял там, почти посередине. Дед тогда тоже зале­зал в воду. Но сначала на берегу развёл огромный костёр, и лицо было весёлое, радостное.

Всю зиму потом Колька грыз вкусные кости, вспоминая ту удачную охоту.

Сейчас же костра не было, и лицо у деда совсем не светилось радостью. Наоборот, оно стало совсем серым и покрылось густой паутиной морщинок.

Едва выдавливая из себя слова, старик просил:

-   Кольша, неси. Неси, Коленька.

Кобель навострил уши, услышав давнюю, но приятную ко - манду, ещё чуть посидел рядом с хозяином, наклоняя голову, то на один бок, то на другой, отскочил, сделал круг по чистому льду, снова сел.

Неси!

Колька вскинулся, будто вспомнил, и стремглав улетел за пово­рот, в сторону переправы. Через мгновение он уже появился вновь, держа в зубах панягу. Мягко положил её перед хозяином.

Дед скованными движениями насквозь промёрзшего человека развязал клапан, откинул его и вытянул топор.

На длину вытянутой руки прорубил дырку во льду и крепко зацепил там топор. Подтягиваясь одной рукой за топорище, другой опираясь о край льда, он смог вытянуть себя на лёд. Откатился к берегу.

Лёжа на спине, хотел почувствовать, как стекает вода. Но не чувствовал, не слышал. И звона струй больше не слышал, и ног не чувствовал. Хотя нашёл ещё силы подняться. Сначала сидя долго рассматривал топор, крепко зажатый в руке, потом и вовсе поднял­ся, с треском отдирая уже примороженный ко льду кожух.

Вошёл в берег. Даже не вошёл, чудом каким-то вдвинулся. В лесу было уже совсем темно. Колька топтался рядом, не зная, чем помочь. Гнилой берёзовый пень вдоволь обеспечил берестой.

Ткнувшись на колени, откуда-то из-за ворота достал спички и, выловив из коробка щепоть, чиркнул. Береста занялась весело. Ещё подложил, ещё. Какой-то сухой сучёк, ещё.

Встать не мог. В голове туман. Холода нет.

Немощь. Уже умостившись на бок у прогорающего костерка, едва разлепил губы:

-   Вот, Коля. Вот. Получается, что дошёл я. Дошёл. Всё спе­шил, всё старался, а вот дошёл, и не верится.

Кобель беспокоился, суетился рядом, предчувствуя беду, даже взлаивал легонько, но как только дед снова начинал бормотать едва слышно, он замолкал, прислушивался.

-   Это, друг, знать надо, помнить всегда, что он, край, где-то впереди. Где-то впереди и. рядом. Совсем по-другому жить ста­нешь, когда осознаешь.

Старик хотел передвинуться или поправить что, но рукав при­мёрз к одёжке и полностью сковал движения. С трудом выныривая из своего последнего, сладостного сна, дед чуть шевелил губами:

-   Домой. Домой, Коля. Скажи там.

Но Колька ослушался, не ушёл домой. Ещё долго лизал ста­рика в лицо, пихал его носом, пытаясь разбудить. Потом всю ночь лаял. Даже и не лаял, и не выл будто плакал.

Три дня ещё лежал Колька возле своего хозяина, свернувшись клубком у него под спиной, всё пытался согреть. Не мог поверить в случившееся. И лишь после сильного снегопада, когда старика полностью прикрыло, Колька ушёл. Ушёл в деревню, сообщить горькую весть.